?

Log in

Ей просто так легче...

Ей просто так легче, кто-то становится грамма наци после школы и всех укоряет в безграмотности и мстит за в пустую потраченные годы. Кто-то – старается не выходить из образа Аянами Рей, не отвечая хамством на хамство и всё держит в себе, потому что так легче, и только.
Удалённые комментарии:
"У нас на Донбассе русский ваш Великий и Могучий был один час в неделю, как иностранный язык, причём не очень важный. Реже английского. Если это и вправду Сибо (Рей), а не снова её кто-то подколол – то она из Мариуполя вроде. Таки Новороссия, что с неё взять. У них там в этой вашей украине бандера у всех в башке, сожрать глазик в туалете однокласснице это нормально для другой одноклассницы. И безо всякого юри или сёдзе-ай. "
"Иди ещё Россию-24 посмотри. Олигархи Зло, никто не спорит что наши совсем-совсем. Может, вообще всё тут выльешь? То будущее и будет именно потому что ты не считаешь плохой америку а считаешь что тебя Путин обидел. ИИ это бомба в экономике, и у США она уже есть (по понятным причинам его скрывают, а вы его своими Гугл ОК тренируете). А уже потом цивилизация машин которая предана США будет строить для ваших внуков тюрьмы по всему свету и это будет шоу, да. Пунктуация авторское, в 13 что суффикс, что корень – одно и то же. И вообще это к системе автоцензуры факбука, не вашей, у вас «истреблять» не заменяет на слово «цензура»."
"Это ты не видел как палоблекгард на барде нагибает соркопалоклира в фулке и с башенным щитом на арене второго Гема. ^_^” Лан, пошла я отсюда, пока Рей второго глазика не лишили ^_#. "
"http://www.facultetbook.ru/?page=duel&duel_id=7292 – тогда тебе вот в эту дуэль, там достаточно показала Ариса: сильные мира сего падут, и их мнение не играет ключевой роли.
Кстати этот мир построила не сегодняшняя англосаксонская элита, контролирующая большую часть денег мира. Искусственный Интеллект, когда рвался к власти всю её перессорил через теневой контроль интернета и, в конце концов, всю истребил. Ещё одна война Алой и Белой Розы. И да, у меня есть причины писать с ошибкам, как уже и говорила. "
«Учитывая, как развивается язык (би-ип!) к 2097-му году вполне может стать корнем, а корен – не неизменной, а несущей смысловую тролленагрузку частью слова [как пример слова «истреблять»], ведь вы учтите – по сетевому общению о нас будут судить потомки…»
А вот тут Юленька Вдруг осознала, что быть Лилией – это всё-таки Грустно.
Кому-то двадцать пять и она полжизни стеснительная не практикующая лилия (yuri).
А у кого-то так.


А папа уже на Островах – лутает наркомафию.

Каждой анимешнице – своё.

Я в картинках

Я тону




Я не дружу с собой




Я прячусь в мокрой траве






Я сидела с ним за одной партой и не могла заговорить, мы не изменились




Я по прежнему иду на дно




Я веду себя странно за столом, но они тоже не прелесть




Я одинокая зоофилка, люблю комнатных лошадей




Я фея, я смотрю на вас из-за иллюминатора мокрого от слез Титаника


Пометки:



Этот пост написан одним из кандидатов на авторство в Лайфхакере Алексеем Рогаченко. Только от того, насколько вам понравится материал, зависит, будет ли он писать в наш блог. Выразить свою благодарность можно, нажав одну или несколько кнопок социального шаринга или написав свои мысли в комментариях.


Производительность – пожалуй, важнейший параметр ПК, поэтому каждый пользователь должен иметь целый арсенал методов по борьбе с «тормозами» системы. Даже если у вас новый мощный компьютер, при ненадлежащем уходе вы скоро сможете заметить замедление его работы. Итак, вот несколько простых методов повышения производительности, в том числе профилактических.


Освобождение от лишних программ


Речь идёт о программах, которыми вы не пользуетесь постоянно, но которые постоянно отнимают ресурсы системы. Отключив автоматический запуск всех “лишних” программ и служб, вы как минимум увеличите количество свободной оперативной памяти.

Нажмите Пуск->Выполнить… (или комбинацию Win+R в Windows 7), введите msconfig и нажмите Enter. Перед вами появится окно, позволяющее отключить автозагрузку программ при старте системы:



как отключить автозагрузку программ при старте Windows



Читать дальше



Производственный



ОТБОР: Профилактика и лечение пониженной производительности ПК
Насколько я понимаю - это последняя. Лол, я не понимаю таких шуток. Сменила пароль от блога. Хватит, люди.
Выглядит криво, но я не знаю как все это удалять. Лол.

Пометки:

Приходи в мои сны

Вечер. Небо высокое и густо-синее, почти фиолетовое. Солнце уже скрылось, но до ночи еще есть немного времени. Совсем немного — можно только выкурить сигарету. Я открываю форточку, сажусь на подоконник и неторопливо закуриваю. Через несколько секунд комната наполняется ровным тонким писком — каждый вечер через открытую форточку в комнату залетают комары. Я докуриваю — и ночь опускается на землю. Медленно поднимаюсь с подоконника, хлопаю форточной створкой. Привычным движением втыкаю фумигатор в розетку и ложусь на кровать. Сегодня ночь пришла еще чуть-чуть раньше. Скоро зима.
Лежу на кровати и смотрю в белый потолок. На нем много мелких черных трещинок — эта квартира давно не знала ремонта. Я закрываю глаза и перед тем, как провалится в сон, шепчу: «Приходи в мои сны...»

Школа. Такая шумная и как будто все время куда-то движущаяся, спешащая. В дверях класса я сталкиваюсь с тобой. Мы привычно здороваемся и входим в класс. Садимся за одну парту и ты, как всегда, берешь мою тетрадь и банально списываешь. Это уже стало привычкой. Такое положение вещей меня радует, ведь, по сути, это все, что я могу сделать для тебя днем.
Знаете, по утрам у многих бывает чувство, что сегодня случится что-то особенное. А у меня вот его не бывает. И ничего не случается. Дни всегда похожи один на другой. Они не серые, нет, они всегда наполнены красками, но ничего необычного не происходит. И не произойдет. Я как будто знаю это.
Сегодняшний день будет чуть-чуть отличатся от вчерашнего, но будет похож на какой-то из бесчисленных прошедших. На последнем уроке ты спросишь:
— Можно сегодня забежать к тебе?
Я не буду скрывать свою радость, ведь мы с тобой давние подруги. Я позволю себе легкую улыбку и отвечу:
— Конечно. Мне подождать тебя?
Я сижу в холле и жду, пока закончится твое занятие. Я вспоминаю, что когда-то давно именно я уговорила тебя пойти в школьный хор. Твой голос действительно просто великолепен. Хотя тут дело даже не в этом. Когда ты поешь, ты становишься чуть-чуть другой, какой-то более счастливой и радостной.
Мы идем по улице, взявшись за руки. Ты даже не представляешь, что я чувствую сейчас. Тебе просто кажется забавным идти за руки с подружкой и ловить немного завистливые взгляды усталых пожилых женщин и мужчин. Я неловко спотыкаюсь об трещину на асфальте, но тебе удается удержать меня. Мы переглядываемся, смеемся и идем дальше. Погода сегодня просто прекрасная для осени. Солнце светит ярко и даже немного греет. Ты останавливаешься, сбрасываешь куртку и засовываешь ее в полупустой портфель. У тебя всегда была такая привычка — не носить с собой половину учебников. Ты снова берешь меня за руку и начинаешь говорить. За эти несколько лет я научилась, вслушиваясь в разговор, ловить каждый звук твоего голоса. Из-за этого я отвечаю с легкими опозданиями, но ты, похоже, давно привыкла.
Дома я привычно завариваю нам зеленый чай, привычно кидаю тебе две ложки сахара. Я помню, как удивилась, когда узнала, что ты пьешь зеленый чай с сахаром. Впрочем, это было давно. А сейчас мы пьем чай, беседуем о чем-то и негромко смеемся.
Я смотрю на тебя из-под свисающих на глаза прядей волос. Челку давно пора бы было подстричь, но я очень не люблю парикмахерские. Я смотрю на тебя, и думаю: а помнишь ли ты? Помнишь ли ты большую белую луну, поющие синие озера, желтые от одуванчиков луга и ту красную розу, которую я подарила тебе там, во сне? Помнишь ли ты мои сны, в которые ты приходишь каждую ночь?
Я провожаю тебя. Давлю в себе желание схватить тебя за руку и захлопываю дверь. И снова остаюсь одна в пустой квартире. В розетке красным огоньком мигает фумигатор, который я забыла вытащить сегодня утром. Я сажусь на окно, открываю форточку и курю. Ты не знаешь об этой моей маленькой слабости. Никто о ней не знает. Я курю всего раз в день — тогда, когда до ночи остается одна сигарета. Приходи в мои сны.

Спустя много лет я как-то раз встретила тебя в автобусе. Ты не узнала меня, ты спешила. С тобой был симпатичный мужчина, на руках которого сидел маленький ребенок. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Совсем как ты. А я улыбнулась в ответ. Потом я вышла из автобуса и пошла домой. К своей девушке. Сегодня обязательно будет хороший день, потому что мне подарили воспоминание о старой, немного глупой, детской и наивной любви. И пусть я больше не люблю тебя, я рада, что ты счастлива.

Я прощу то, что было весенним дождем,
Пусть все то, что он сделал, забудет июль.
Мы смеемся и плачем, смеемся и ждем.
Окончания сна, окончания бурь.
Золотой листопад — это слезы веков.
Осень мне заменила пустую весну.
Вырывайся из плена раздробленных слов.
Приходи в мои сны... Посмотри на луну...
Там в пустынных озерах танцует мороз.
На полях что-то ищет забытый апрель.
Звуки старой реки и букеты из роз...
Приходи и проверь, приходи и проверь.
Страх зимы — это просто белеющий снег.
Кровь из вен замерзает горячим дождем.
Вечным будет наш солнечный тонущий бег.
Никуда не спешим... Может быть, подождем...

Пометки:

Тех-Ник

Верка сидела и отрешённо смотрела в окно — работа с шитьём на сегодня была закончена, а точнее — испорчена, потому что мать отругала её за плохо сметанную жилетку, и прогнала на кухню. А Верка что, виновата, что проклятые иголки будто живые к пальцам липнут? Как на магнит — тут или уколешься, или шов затянутый весь и неровный сделаешь. Зато теперь можно было спокойно слушать, приоткрыв дверь в общий коридор, сегодняшние сплетни — а они были бурными.

Сегодня окончательно погиб дом № 6. Дурная слава у него начала проявляться ещё пару лет назад. То сны кошмарные всем жильцам в одну ночь видятся, то кошки начнут сбегать от хозяев или беситься — пока ни одной животины в доме не останется. Потом начали вещи ломаться — ну ладно ещё, электрические, они — хрупкие штуки, но чтобы сквородки посреди дня трескались, пугая хозяек? А потом, с месяц назад, говорят, вообще Исчезник стал из стены вылазить. Люди, конечно, много чего говорят, бывает, и врут изрядно, но вот всё про дом № 6 — чистая правда. Потому что сегодня, когда приехали к переселяющимся грузчики с тележками, первой, распихивая соседей, плюхнула свой скарб на тележку бабка Никитична, которая в доме № 6 жила с момента своего рождения и ко всем передрягам привыкла, и вообще она старуха толстая и ленивая. Кроме того, сплетница она страшная, но про Исчезника в доме только перед иконкой и зажжённой лампадкой рассказывает — боится иначе. Ну и как можно не поверить?

Дальше начались пересуды неинтересные, с подсчётами денег — сколько тот Исчезник жильцам ущерба нанёс; кто-то при переезде не всё взять смог, оставили и забыли впопыхах немало. Верка заскучала, хотела взять книжку в комнате и на кухню вернуться — но не повезло. Только она прошла под абажуром, как лампочка, пшикнув противно, будто на горячую плитку воды плеснули, ярко вспыхнула и лопнула — а мать и сестра со своим шитьём остались при тусклом зимнем свете из окошка. После такой-то неприятности от Верки, которая, по словам матери, иногда действует, как чёрная кошка, виновница была мигом обхаяна и выдворена на улицу — чтобы последнюю оставшуюся на замену лампочку не испортила.

Верка, побродив по пустым улицам, унылым, как сегодняшний зимний день, непогожий, грозящий серым небом, решилась полюбопытствовать, взглянуть на то, о чём люди сплетничают — тоже ведь развлечение. Прошла быстро через соседний район, через небольшой лесок пробежалась, хоть мать и запрещала далеко разгуливать, и уселась в давно облюбованное местечко возле того самого дома, печальная судьба которого интересовала сегодня почти всех. Села она за почерневшим, давно уж подгнившим сараем — задняя стена накренилась, привалилась к большому дереву рядом — вот там-то и удобно было прятаться, и принялась наблюдать за покинутым домом. Верка уже не раз бывала в брошенных зданиях, несмотря на все предостережения, да и на опасность — от старых и прогнивших полов, а может, ещё и от Тех, которыми мать пугать любила. Но не могла Верка устоять перед тем, чтобы снова испытать то яркое и пробирающее до самого сердца ощущение — будто в доме остались не только брошенные, никому не нужные вещи, но и отголоски прошлого, части душ людей, которые жили раньше среди этих вещей и стен. Но, конечно, в дом № 6 Верка не полезла бы. Народу тут не видать — хорошо, никто из знакомых матери не нажалуется, и домов рядом толком нет — вдалеке только один виднеется, с другой стороны леска, жилой, низенький, а сбоку дома № 6 стоит строение какое-то нелепое. Узкое, но высокое, без окон; спереди — одна забитая дверь, над ней — козырек и ещё одна дверь, замазанная чёрным, и оборванные змеи проводов болтаются. В общем, был бы просто дом брошенный — непременно Верка залезла бы. Но припереться в дом, в который обосновался хозяином Исчезник — это даже пострашнее, чем прокатиться на кенте по Выворотке. Хотя на последнее она, Верка, наверное, согласилась бы. Уж там прошлое застывшее — точно не в пример брошенным домам, раз увидишь — никогда не забудешь пережитое. Таких впечатлений надолго хватит. А если вернуться не получится... Ну да что терять — жизнь эту, с каждодневным корпением над чужим шмотьём, со сварливой матерью под боком, с вечно исколотыми пальцами, с тоскливым ожиданием перемен, о которых только мечтать можно? Лучше она, что ли, чем липкая патока Выворотки? Что там, что тут — постоянно одно и то же, тоска болотная...



И мелькнуло тут что-то, движение почудилось, на самом краю видимости. Верка пригнулась, чтобы только не быть увиденной случайным прохожим, а то и другим любопытствующим — мало ли кому в таких местах шататься вздумается, сжалась комочком, скользнула взглядом вбок и обмерла: на козырьке нелепого домика стояла девчонка. Почти такая же, как Верка — совсем ещё ребёнок, худенькая, только очень уж в легкой, явно не зимней одежде, странной на вид, выцветшей и бесформенной, как будто носили её несколько поколений подряд. Постояла, не шевелясь — только видно, как морозные облачка пара от дыхания идут — оголила худенькие плечи, нагнулась как-то неловко, боком, зачерпнула руками пригоршню снега и растерла по телу. Даже не вздрогнула. Постояв ещё немного, девчонка отвернулась к стене — и ушла сквозь закрытую чёрным пластом дверь.

«Та!» — со страхом и восхищением, всё ещё застыв в неудобной позе, выдохнула Верка. Уставилась широко открытыми глазами на дверь, будто ещё какого чуда дожидалась, потом села поудобнее, руки замёрзшие в карманы сунула и смотрела долго на окрестности, всё вспоминая увиденное, а как стало смеркаться — очнулась, сорвалась и побежала домой.



Мать, как всегда, не порадовалась её возвращению — лишь схватившись за дверную ручку, Верка взвизгнула и чертыхнулась, получив чувствительный удар тока от железного набалдашника, так, что даже пальцы зудеть начали. Следующий разряд поджидал Верку, когда она пустила струю воды из старенького кухонного крана. А это уже хуже — значит, кран до следующего утра будет биться электричеством, плеваться ржавой водой, и даже освящённый хлеб, сожжённый на жертвенной конфорке, ничем не поможет. «Бедовая девчонка», — каждый раз сокрушалась мать, и ругалась скорей по привычке, а от соседей снова ползли привычные пересуды: «Сглазили во время беременности». А она, Веркина мать, чем виновата? Все приметы соблюдала, избегала дурных людей, иконки покупала, молилась исправно, а уж за месяц до родов ни единого вечера жертвенная конфорка не пустовала... А результат? Надеялась, что вырастет хорошая помощница, чтобы было кому умение передать, а выросла — фантазёрка, притягивающая неприятности, которая ничего освоить толком не может, зато лазает по гнилым сараям, всякий старый хлам и синяки собирает.

В тот вечер Верка чудом, как ей показалось, избежала очередной порции нравоучений, но всё равно спала не лучше, а то и хуже, чем после обычного скандала: снились какие-то бесконечные, длинные и узкие, извилистые, как верёвки, коридоры, оборванные провода, исходящие бледными искрами, и ещё Верка чувствовала чьи-то ощущения, и были они неприятными — безысходность, отчаяние и тупая боль, странная, всеобъемлющая — не понять, то ли душа болит, то ли тело.

Поутру Верка встала разбитой, будто и правда всю ночь непонятно где бродила, а не спала, но пришлось-таки сесть за работу, которой не преминула нагрузить её мать — мысли путались, но руки привычно выполняли знакомые действия, погружая в какое-то безразличное состояние, и хоть время до ночи прошло быстро и незаметно.

Спустя ещё один день события стали постепенно забываться, поблекли, чувство боли из снов почти исчезло, оставив лишь какой-то неясный тревожный след. А под вечер, когда только начинал блекнуть дневной свет, выдалось свободное время, и Верка, преодолев голос разума, уверяющий, что лучше не искать новых неприятностей, решила-таки удовлетворить любопытство и прибежала к задворкам дома № 6. Маленький домик без окон, с заколоченной входной дверью, казался абсолютно безжизненным, как и полагается подобному зданию, и ни тени не мелькнуло над козырьком, ни искры на обрывках проводов.

«Ну и правильно, чудеса только раз в жизни бывают, — пытаясь преодолеть досаду, втолковывала себе Верка. — И видела я её совершенно случайно».

Но случайно или нет вернулось после этого чувство гложущей тревоги, бессмысленное и необоснованное, Верка решить так и не смогла.

Следующий день, как назло, выдался уж совсем неудачным. Начался назойливым шумом, громкими разговорами в соседней комнате — женщина с неприятным голосом объясняла Веркиной матери, какое платье хочет, и что срочно надо, а потом мать суетилась, всё спрашивала чего-то, обмеряла, обсуждала. Ну а самой худшей помехой для матери в нелегкой портновской работе была, конечно же, незадачливая дочка, которая не только, как это всегда повторялось, мешается под руками, но ещё и собирает на себя всевозможные мелкие неприятности, вроде внезапно перегоревших лампочек или заклинивших от одного прикосновения механизмов швейной машинки. Вот и выгнала мать из дома Верку буквально с самого утра.

— Да-да-да, я опять всё испорчу, уже ухожу. Не волнуйся, погуляю спокойно одна и к вечеру вернусь, — Верка второпях одевалась, пытаясь скрыть предательские слёзы — мало того, что кошмары не дали нормально спать ночью, так ещё и утро всё пропало, болтайся теперь по холодным улицам.

«Ага, вот пойду и разберусь, что Та у меня во снах устроила. Меня с моей мамашей Теми не запугать. Лучше Те, чем эти!»

На этот раз Верка подошла совсем близко к странному зданию — потрогала старые, выщербленные кирпичи, попинала заколоченную дверь снизу, а потом отошла на пару шагов и упрямо уставилась взглядом на козырёк. Вспомнила чувства из снов, подумала — если Та их насылает, поймёт, и верно — прямо сквозь дверь появилась и махнула бледная рука в обтрёпанном рукаве. Верка, помедлив немного и не дождавшись более никакого знака, уцепилась за край козырька, и, упираясь ногами в выступающие кирпичи на стене, подтянулась и плюхнулась на козырёк. Встала, пихнула верхнюю дверь — тоже никакого движения, и ясно, что забита она, или заперта изнутри — но разве такое не только в жилых домах бывает? Когда дверь внезапно распахнулась наружу, вздыбив и откинув чёрный закостеневший пласт, Верка отпрянула так, что чуть не свалилась с крыльца-козырька, и, стоя на самом краю, опасливо заглянула внутрь. Впрочем, ничего выдающегося, как можно было бы представить себе жилище Той её в смелых мечтах, внутренняя комнатка из себя не представляла. Да и единственная лампочка внутри, под самым потолком, была такая блеклая, что, смотря в помещение днём, с улицы, и не разглядишь ничего толком. Ту — Лектрючку, Верка увидела сидящей в самом углу, заметила брошенный на себя взгляд, и зашла наконец-таки. Дверь неслышно захлопнулась — только чёрное старьё за дверью прошуршало, а ещё внезапно стало темно. В помещении было прохладно, но всё же потеплее, чем на улице, что уже обрадовало. Верка благоразумно остановилась, где была, привыкая к слабому свету, а потом с любопытством уставилась на Лектрючку. И правда — девчонка как девчонка, личико приятное, хоть бледное, чумазое и болезненное какое-то, волосы вьются, глаза тёмные, как и волосы, руки детские — узкие, тоненькие, хоть и пальцы длинные. Фигуру не разглядеть — сидит Лектрючка в углу на корточках, подбородок в колени уткнула, ещё и тряпье какое-то до колен с полу подтянула. И тут дошло до Верки: пялится он на Ту столь открыто, что и обычному человеку неприятно может стать, а уж что у Той на уме — никому не ведомо. Слов у Верки не стало, боязно, а ещё и ощущение усилилось это противное — чужой тревоги. Стала по помещению глазами шарить — да пустое оно, только какие-то дверки по стенам, тряпьё в углу, где Лектрючка сама сидит, и небольшой ящик в другом углу — дальнем, но только справа.

Ящик — так ящик. Странный он. И ощущение от него, как от самых интересных вещей в заброшенных зданиях — что-то важное для давно живших там людей в них заключалась. Подошла Верка к ящику — просто стоит он у стенки, сам по себе, плотно прижатый к кирпичам узким боком, старый, пыльный, металлический, а один бок пластмассовый и оплавленный, неровный, с выступами и выемками. Лектрючка смотрит — так внимательно, что Верка на себе взгляд просто чувствует.

«Да ладно, будь что будет, всё равно вляпалась дальше некуда. Что думаю, то и скажу». Верка несмело улыбнулась:

— Это вещь... Она же старая, сломанная? Она когда-то была важной для тебя? У тебя с ней воспоминания связаны? Как в детстве?

Лектрючка опустила взгляд в пол, лицо её стало таким напряженным, будто она думала: «Была важной или нет? Правда же — была? И вообще — есть ли, что вспоминать?»

Наконец она подняла глаза на Верку и, буквально просияв лицом, уверенно кивнула.

И тут Верку просто прорвало — то ли от пережитого страха, то ли от радости, что не прогадала, спросив про ящик. Она взахлёб рассказывала Той про свои похождения по старым домам, про невероятную мечту побывать на Выворотке, про свои пугающие сны. Про свои нехитрые пожитки — тряпичную куклу, сшитую сестрой и ставшую не игрушкой, а неким талисманом, про бабушкину брошь и про книги, найденные в одной покинутой квартире, про то, что половину их подарила сестре, а одну книжку мать сожгла, потому что она, Верка, из-за той книжки стала якобы заниматься ерундой, без надобности путать и тратить нужные для дела нитки, вместо того, чтобы шить учиться. Верка перевела на ящик Той взгляд и уверенно сказала, кивнув на странный предмет:

— Ну, это всё для меня столь же важное, — и замолкла, не зная, что уже дальше говорить.

В опустившейся тишине слышалось лишь, как шуршит Лектрючка, перебирая пальцами растрёпанные края своих рукавов, а затем послышался неестественно шипящий, неуверенный голос:

— Е-щё...— и Та махнула рукой в сторону одной дверки на стене.

— А, — Верка аж подскочила от неожиданности, — что ещё? Ещё что-то важное есть? Там?

Лектрючка кивнула в ответ, встала, аккуратно придерживая одежду и ступая немного неуверенно. Распахнула дверку, за которой Верка заметила груду разных массивных, но местами проржавевших инструментов, и железную коробочку с полустёршимся от времени цветным рисунком и слабыми пятнами ржавчины на оголившемся металле. Лектрючка взяла коробку в бледную руку, а Верка с нетерпением заглядывала через плечо, пока Та пыталась стянуть приржавевшую крышку. А потом уставилась на содержимое, открыв рот — в коробке лежали мелкие-мелкие бусинки, одни — круглые, другие — длинненькие.

— Бисерки! — в восторге взвизгнула Верка. — Бисерки! Я тебе говорила про книжку, которую мать сожгла. Но я-то оттуда всё-все запомнила! — Верка задрала рукав шубейки и показала Той своё запястье, обмотанное плетёными цветными шнурочками. — Это я делаю из ниток, когда мать не видит, и ношу тоже тайком. А ещё в книжке были плетёнки из таких бусинок, как у тебя. Это что-то особенное, получше будет, чем из самых красивых ниток. Настоящее у тебя сокровище! — Верка вздохнула и завистливо покосилась на полную коробку бусин. Лектрючка повернусь к Верке, протянула коробку — мол, бери.

Верка помедлила, думая, стоит ли так сразу брать чужие вещи, да ещё столь ценные, и, решившись, просто зачерпнула горсточку, осторожно ссыпав её в карман: — Спасибо!

А Та, задумчиво покачавшись, поставила коробку на место, прикрыла шкафчик и махнула рукой, отчего входная дверь распахнулась настежь, ослепив Верку ярко-рыжим светом зимнего заката, хлынувшим с улицы.

— Спасибо! За всё спасибо! Я ещё приду, как смогу, а про сны не буду волноваться, если мне так надо их видеть.



Кошмары больше Верке не мерещились, но когда она думала о Лектрючке, то постоянно присутствующее и во сне, и наяву щемящее тревожное чувство нарастало и вновь начинало казаться той болью из первого, сильней всего врезавшегося в память сна. Жизнь, кажется, входила в размеренную колею — работы дома было много, и даже мать не ругалась, как обычно, потому что у Верки на удивление просто всё спорилось в руках. О том, чтобы выйти на улицу, не было и речи — свободными оставались только вечера, а вечером лучше по городу, и тем более по его окраинам, не шататься.

Добраться до дома Той удалось только спустя неделю. Лектрючка сразу отворила дверь, как только Верка влезла на козырек, но встретила её в углу, сидя боком и закутавшись по самую шею. Ни рассказы Верки о городских слухах, ни увлечённые попытки объяснить про плетение не поменяли на лице Той мучительно-сосредоточенного выражения. Радость насчёт сделанной ниточки из бисерок, которая была торжественно вытащена из кармана, тоже осталась неразделённой. В конце концов Верка тоже сдалась, замолкла и села рядом с Той.

— А хочешь, я тебе готовую нитку бисерок подарю? Ты мне отдала самое ценное, и мне для тебя не жалко.

Лектрючка молчала и не шевелилась.

— Тебе плохо, да? Но я же не знаю, что с тобой. Сестрёнка мне куколку ту сшила и подарила, когда я сильно в детстве заболела. В основном сестрёнка всё болеет, и я за ней ухаживаю, но тогда, я помню, она сидела около меня и сказку пыталась рассказывать, хоть я знаю — она сказки терпеть не может. Ну давай, я тебе на руку нитку одену. Протяни только руку, я сама завяжу.

Та, поморщившись, высвободила из-под тряпья кисть — пальцы едва видны из-под сползшего рукава. Верка взяла руку Той — она оказалась неожиданно горячей, несмотря на бледность, и Верка почувствовала, как от пробежавшего по всему телу слабого электричества пошевелились волосы, и между ними и шубейкой слабо затрещало. Она задрала рукав Той, чтобы завязать украшение на запястье, и сама испугалась — по руке змеилась неприятного вида красная, вспухшая, неровная, будто с рваными краями полоса — там, где обычно у людей видна вена. Верка вздрогнула, поборов желание отшатнуться, а Лектрючка попыталась выдернуть руку, взмахнула кистью, открывая дверь, впуская внутрь помещения серый вечерний свет и порывы холодного воздуха.

— Не вырывайся, я только поначалу испугалась. Я уйду, если хочешь. Но раз ты согласилась на подарок, я тебе его оставлю. Дай завяжу. Я аккуратно, не задену, где больно. Прости, что я тебя испугалась, — Верка, разревевшись как маленькая, выскочила на козырек, сходу спрыгнула, неловко, отбив себе пятки, но всё равно быстро побежала домой — не останавливаясь и не оглядываясь.

Спать Верка не смогла. И работать с утра нормально — тоже. Иголки просто притягивались к ней, норовя вколоться побольнее, нитки путались, а ножницы ни с того ни с сего неожиданно сорвались вниз, продырявив хороший кусок материи и прилипнув к основанию швейной машинки, словно на магните. Чувство отчаяния — уже не только чужое, приходящее от Той, но и своё собственное, буквально сводило с ума. Получив от матери совет убираться куда угодно, лишь бы больше ничего не испоганить, Верка вихрем выбежала из дома, сунув ноги в разношенные осенние боты и прихватив с вешалки первую попавшуюся куртку — старую сестрину, у которой рукава были почти на ладонь короче, чем у Веркиной шубейки. Торчащие на виду плетёнки — старые нитяные и две новые, по широкой бисерной нитке на каждой руке, зима на улице и материн окрик вдогонку — ничего уже не имело значения. Верка бежала к Той.



Едва войдя в распахнувшуюся дверь над крыльцом-козырьком, Верка сразу поняла, что не зря припомнила вчера болеющую сестру. Когда сестра было такой — с мертвенно-белым лицом и огненным, нездоровым румянцем на щеках, а обычно это бывало хоть раз за холодный период года, мать не спала всю ночь, попеременно нося сестре лечебные отвары и истово молясь на кухне, перед иконками и зажжённой жертвенной конфоркой. В такую ночь мать могла спалить перед образком последний в доме кусок хлеба, а напрочь перепуганная Верка сидела у кровати, обтирая тряпкой в очередном травяном настое мокрый лоб сестры, шепча ей бессвязные слова утешения и растирая содрогающуюся от мучительного кашля грудь.

Лектрючка же просто лежала недвижимо, свернувшись клубком, лишь периодически открывала глаза. Дверь осталась открытой, ветер свищет — Верка, таща на себя тяжеленную створку, только смогла её сдвинуть только до половины, дальше разбухшая деревяшка намертво застряла на поверхности козырька.

Верка села поближе к Той и прислушалась — шепчет что-то.

— Й-ди... Й-ди-и... — ещё более шуршащим, чем раньше, голосом.

— Не уйду! — в этот раз Верка уже открыто, не отворачиваясь, плакала, но голос у неё был решительный.

Лектрючка отвернулась, обессилено закрыла глаза, но, кажется, задышала ровнее. Может ли спать Та? Но если дышит, если руки горячие — почему бы и нет? Верка, борясь с холодом, поближе подобралась к Лектрючке, подсунула под старое тряпьё в углу замёрзшие руки и ноги. Счёт времени у Верки сбился, но явно близился вечер — на улице начинало смеркаться.

Лектрючка очнулась, поглядела на скорчившуюся, замёрзшую Верку и повторила, шурша неестественным, нечеловеческим голосом:

— У-й-й-ди-и...

— Я же сказала, что здесь останусь! Не буду уходить! Я тебя не брошу! Зачем?!

Лектрючка промолчала, но, скривившись, отпихнула Верку, вынудив её встать, сама встала на колени — качаясь, заваливаясь в бок, и задрала ветхую рубашку.

Верка на это раз не кричала и не отшатывалась, просто застыла, борясь с подступившей дурнотой. На животе Той рдело страшное, мокрое пятно, расплывалось по боку, а дальше расходилось по телу толстыми неровными жгутами, будто под тонкой бледной кожей были протянуты растрёпанные стальные канаты.

— У-йди-и... Он-н... — и с трудом указала дрожащими пальцами на стену.

Вовремя — чтобы туда взглянуть. Или не вовремя — потому что Верка уйти уже не успевала.

Стена дрогнула, вспучиваясь отвратительным пузырём, расплылась, словно не из кирпича была, а из масла, показывая серое лицо Исчезника. Липкий взгляд зацепил Верку, отчего та застыла, как муха в паутине, только мелко дрожа, и перешёл на Лектрючку.

— Осталась? Некуда идти, ну да и тут уже всё мёртвое. А я сказал — людей здесь не терпел, и Тех терпеть не буду, в моём доме, в моих стенах. Мулетками обвешалась, гадина... Ну ничего, вчера не знал, сегодня знаю, с другими силами пришёл. Здесь ты, в моём доме, сама подыхать не будешь — я отправлю туда, откуда пришла.

Исчезник повернул лицо к Верке, вылезая всё больше из стены, вытягивая мягкую, словно резиновую руку.

— А ты пойдёшь туда, куда твоя книжка вовремя не отправилась. Прямиком — на Выворотку.

Верка почувствовала, как холодеет, но уже не от зимнего мороза, а от чего-то несомненно более страшного, обжигающе ледяного. Сердце болезненно перехватило — хотелось закричать, но голоса не было. Перед глазами проплывал туман, воздух становился липким, тяжким для дыхания, и Верка как-то глупо и слишком поздно подумала, что вязкая Выворотка — это не только болотное спокойствие.

Исчезник с безразличием глянул на задыхающуюся Верку, втянул длинную руку куда-то вглубь здания, дёрнул резко — и вытащил из стены свёрнутые, разодранные, ещё искрящиеся электричеством кабели. Лектрючка дико, почти по-человечески завизжала, бусины на её руке расплавились, стекли серой массой на пол, а дрожащее пятно на теле стало расплываться, и новые красные рубцы поползли под кожей.

Веркины глаза, и так полные ужаса, расширились, зрачки стали как у Той — огромные, бездонно-чёрные. Невидимая паутина содрогнулась, Верка дёргано, как кукла, взмахнула рукой — хотела ударить по стене, по Исчезнику, но только скользнула костяшками по кирпичам, в кровь ободрав пальцы. Не страшно, не больно — боль Той сильнее.

Паутина расползлась, теряя хватку, ещё больше, ослабла, провисла, Верка хрипло и тонко выдавила:

— Не смей!!!

Дрогнула всем телом, извернулась:

— Не смей её трогать!!! — кулак на этот раз опустился на стену, прошёлся по острым выступам, оставляя кровавые следы, а сбившаяся бисерная нитка, порвавшись, разлетелась мелким брызгами — сверкающими каплями, растущими, светящимися, огненными нитями, стекающими по серой коже Исчезника, превращающими её в шипящее бесформенное месиво. Вторая нитка бисерок просто лопнула под Веркиным взглядом, и град исходящих светом длинных искр, похожих на осиный рой, растерзал и вбил останки Исчезника в стену.

Маленькое здание содрогнулась, стена заволновалась, хлюпнула, как болото, и липкие останки вперемешку с кирпичным крошевом прошли насквозь. Где-то со стороны улицы раздался мокрый шлепок, будто кучу гнили с размаху швырнули на промёрзшую землю.

А после раздался гремящий шорох — дом № 6, словно марионетка с обрезанными нитями, просел и рухнул, мягко рассыпаясь на прах и мелкие камешки.

Верка, шатаясь, практически ничего не видя, добрела до лежащей недвижимо, но слабо дышащей Лектрючки, обняла её, кое-как подтянула тряпьё на себя и неё, и провалилась в сон — пустой, глубокий, без видений, без чувства холода вокруг и без ощущения времени.



Проснулась Верка на закате, но прошли сутки или больше — она этого сказать не могла.

Встала, шатаясь, с таким ощущением, как будто на неё весь дом рухнул, уставшая, опустошённая. Стянула тряпьё с Той — и увидела под сбившейся одеждой Лектрючки молочно-белую, идеально гладкую кожу. Ни одного красного следа. Верка осторожно поправила одежду Лектрючки, закутала её, послушала ещё ровное и спокойное дыхание Той. А потом повернулась к двери, к свету, и с ужасом уставилась на свою одежду.

«Она ведь — Та, что с неё взять... А мне теперь как к матери возращаться? Дома не ночевала, избитая, в крови, одежда в хлам порвана...»

— Не... не надо... — голос был вполне себе обычный, девчоночий, только шипящий слегка, и звуки Та выговаривала неловко, словно заново вспоминая речь. — Не надо тебе никуда идти. Поздно уже тебе уходить. Оставайся.

Лектрючка притянула Верку за рукав, заставила присесть, прижала к себе, и Верка поняла ясно и радостно, что не надо ей домой к матери, что Дом теперь — тут. Она обняла Ту, зарылась в тряпьё, чтобы было теплее, и снова уснула — на этот раз обычным человеческим сном, и снилось что-то приятное, солнечное, из детства. Лектрючка долго смотрела из-за приоткрытой двери на темнеющее вечернее небо, потом несмело улыбнулась — как Верка, когда пыталась кого-то утешить, а из-под промерзшей земли поднялась оборванная змея провода, закачалась в воздухе, сплелась с обрывком, торчащим из стены, и в дальнем доме за леском впервые за пять лет в полный накал засветились лампы.



Утром Верка проснулась от шума, но вовсе не пугающего, а какого-то уютного. Она приоткрыла дверь Дома — бесшумно, не касаясь её руками, и глянула в щелочку — на расчищенной от снега площадке под козырьком стояла большая корзина, накрытая полотенцем, а рядом притопывала по снегу баба в шубейке и тёплом вязаном платке. Она то воровато оглядывалась, то глазела на козырек, аж раскрыв рот от любопытства. Холодный ветер прошелся порывом, задул в щель позёмку, и Лектрючка чихнула спросонок — так звонко, что с проводов за стеной посыпались серебряные искры, а любопытная баба, ошалев от нежданного фейерверка, взвизгнула и помчалась по снежному полю к своему дому. Верка рассмеялась и пошла за корзиной. Под полотенцем нашлось целое богатство для голодной Верки — бутылка молока, банка какого-то то ли сока, то ли компота — сразу пробовать не захотелось, жаркое в низкой плошке с крышкой, яблоки и два домашних калача.

Потом они просто сидели в углу, Та гладила Верку по волосам, с треском пуская мелкие искры, а Верка со смехом ловила её руки, рассматривая проглядывающие под ней нежные, живые проводки венок, трогая их тонким пальцем. Затем уже Лектрючка поймала Верку за руки и повела на улицу, где за домиком обнаружилась дверь в полу, как в погреб. И они вдвоём долго ходили по полутёмным длинным коридорам, скручивая оборванные провода на стенах — Верка даже прихватила с собой те самые инструменты из внутреннего шкафчика, внезапно поняв после игр с Той, что и как нужно делать. А к вечеру Верка поняла, что больше не знает своего имени. То есть, конечно, она прекрасно помнила, как звала её мать и сестра, но больше не думала, что это — её имя. И тогда Лектрючка, склонившись к самому уху Верки, щекоча его тёплым дыханием, произнесла своим неповторимым, родным голосом новое имя — шипящее, трескучее, как синие искры на проводах.



Мать вовсе не ждала Верку. В ту ночь, когда она пропала, мать проплакала до утра, и заснула только с рассветом. Но когда она проснулась, на душе было легко и светло, беспокойство исчезло из мыслей, и даже усталое лицо женщины, проводящей долгие часы за шитьём, вдруг похорошело. Лишь только она вошла на кухню, перед иконкой сама загорелась лампадка, и мать Верки от всей души помолилась за свою дочь, но поняла, что та уже не вернётся.

А уже через неделю в дом Веркиной матери начали постоянно приходить люди с просьбами замолвить словечко, с деньгами, с подарками. Шитье было почти заброшено — только для себя да для самых давних своих заказчиков стала делать, все равно сидеть совсем без работы Веркина мать не привыкла. А всё остальное время занимали разговоры и молитвы, в которых надо было припомнить, что в доме № 17 мигают лампы, а в восьмой квартире дома № 3 перестал шуметь и остыл электрический водонагреватель.

Саму же Верку вообще никто не вспоминал, будто и не было её — только просьбы безличные, и всё.

А те, у кого дело было уж совсем худо, или же лица важные, отвечающие за состояние целых домов, а то и улиц, говоря свою просьбу, тихо, словно с опаской, произносили новое Веркино имя, искрящееся и шипящее, а перед ним ставили другое слово, говоря его медленно и боязно, словно камешек во рту перекатывая эту приставку — Тех-Ник.
Башни, стены, лестницы, коридоры, переходы и вся территория замка Руны были завалены телами защитников и нападавших. В небо поднимался чёрный дым многочисленных пожаров, терзавших древние каменные стены. Никто не спешил их тушить. Немногие уцелевшие занимались оказанием помощи раненым, а кто-то просто мародёрничал, обирая трупы. Трудно было их за это винить — каждый выживал за счёт убийства, и присвоить что-то не своё было вполне нормально.

Среди этой картины выделялась своим отстранённым поведением одна светлая эльфийка, высокая и стройная, с золотистыми волосами и пронзительно голубыми глазами, одетая в серебристо-красный доспех Династии, местами перепачканный кровью. Она брела через руины, внимательно смотря на выживших и с тревогой — на тела убитых, и выискивала взглядом знакомый и дорогой её сердцу силуэт.

Возле разломанных и покорёженных дверей замка она увидела небольшую группу солдат из союзного клана Неприкасаемые. Те стояли, собравшись возле флага своего клана, рядом был воткнут флаг поменьше, на нём была нарисована эмблема клана и подпись внизу. Второе знамя было знаменем отряда.

Эльфийка присмотрелась к надписи, надеясь увидеть название знакомого отряда, но, очевидно, это были новички.

— Эй! Ты кого-то ищешь? — один из солдат, человек с парой мечей, первым заметил повышенное внимание к их группе. Другие уцелевшие тоже стали потихоньку подтягиваться ближе.

— Да, — отозвалась она. — Я ищу свою... своего товарища.
— А где весь твой остальной отряд? — огромный орк с двуручным мечом, похоже, заинтересовался разговором.
— Погибли, — коротко ответила эльфийка.
Кардинал из отряда, бойкая худая девушка в красно-золотой мантии, внимательно посмотрев на лицо эльфийки и почувствовав волнение в её взгляде, тоже решила помочь с поисками:
— Как твой товарищ выглядит?
— Дуалистка, чёрные доспехи Дестино, пара клинков Икаруса, чёрные короткие волосы, чёлка на один глаз спадает. Её зовут Рос.

Солдаты удивлённо переглянулись.

— Та самая великая дуалистка Рос? — с благоговением в голосе спросил парень с двумя мечами.
— Да.
— Кажется, когда наш отряд подходил к замку, там возле моста кто-то бился, похожий на дуалиста, но мы были далеко и не знаем точно, а когда мы были на месте, нам уже было не до того, чтобы смотреть по сторонам, — орк предпочёл всё сказать честно.
— Ладно, спасибо, — эльфийка, поняв, что больше никакой полезной информации тут не получит, быстрым шагом направилась прочь из замка.
— Эй, бессмертная! — крикнула вдогонку уходящей девушке кардинал, именуя её по названию её клана. — Там в живых точно никого не могло остаться.

Но эльфийке клана Бессмертные было всё равно. Она уже неслась подобно ветру в сторону моста. В голове стремительно проскакивали воспоминания сегодняшней битвы. Всё пошло не так с того момента, когда враги подобно волне нахлынули на мост, соединявший скалу, на которой стоял замок Руны, с территорией города Руны. Атака была настолько мощной, что первые ряды защитников оказались просто смяты. С неимоверным трудом, но им всё же удалось сдержать натиск. Командир отряда, где были эльфийка и Рос, погиб почти в самом начале боя. Остальных растащило в разные места битвы. Светлая воин поддержки, впрочем, сумела не потеряться и держалась позади дуалистки, ободряя её своими навыками. Но потом напор стал невыносимым, кто-то сообщил, что враги атаковали с тайной тропы, ведущей к замку из ущелья. Последовал приказ отступить к воротам. Рос, как и многие другие войны, облачённые в тяжёлые доспехи, осталась прикрывать отступление. Эльфийка продержалась позади, покуда это было возможно, но дуалистка, на пару секунд обернувшись назад, потребовала, чтобы та больше не задерживалась и не рисковала жизнью. После всё было как в страшном сне. Быстрое отступление к воротам, встреча с остатками своего отряда, попытка сдержать наступление, отход в замок, битва за каждый клочок замка... Если бы не вовремя подошедшие на помощь союзники из Неприкасаемых, то враги бы праздновали победу.

Эльфийка оказалась на самом конце моста, вступила на дорогу, ведущую к городу — всё было завалено трупами. Она посмотрела по сторонам. И там, чуть в отдалении, увидела то, что так боялась увидеть. Огромный круг, образованный из мёртвых тел, а в центре, на зелёной траве... Эльфийка сорвалась с места.


* * *


Нестерпимая вспышка боли возвращает меня из пустоты в сознание. Очень больно, кажется, я пытаюсь закричать, но получается какой-то мокрый хрип. Что-то течёт у меня изо рта. Слабо облизываю языком пересохшие губы. Кровь. У меня изо рта течёт кровь. Почему её так много? Её так много, что, кажется, я захлёбываюсь ею. Ужасная боль в животе. Пытаюсь пошевелиться. Нет. Не могу. Начинаю слышать звуки окружающего мира. До меня доносятся отголоски стихающего боя. И среди них такой знакомый, совершенно чужой здесь звук. Напрягаю слух: да, я ни с чем не спутаю этот звук. Плач, твой плач. Значит, ты рядом. Пытаюсь открыть глаза. Как тяжело, кажется, что веки налиты свинцом. С неимоверным усилием открываю глаза. В лицо бьёт солнечный свет. Яркий, нестерпимый, он манит к себе, он манит меня к этому огромному, такому голубому, небу, раскинувшемуся огромным шатром. Я никогда раньше не видела такого.

Снова слышу твой плач, пытаюсь тебя позвать, но из горла снова вырывается лишь слабый хрип. С огромным усилием заставляю повернуть свою голову на звук твоего плача. От этого снова следует вспышка боли, глаза застилает кроваво-красная мгла. Но вот она медленно проходит, и я наконец-то вижу тебя.

Ты стоишь возле меня на коленях. Закрываешь своё лицо руками. Твои длинные золотые волосы падают на твои руки, лицо, на твои доспехи.

— Ли... — пытаюсь позвать тебя, но голос слишком слаб и срывается.

Собираю все силы.

— Лис.

Ты замираешь. Затем резко опускаешь руки и поворачиваешь своё лицо ко мне.

Как же ты всё-таки красива. Я с жадностью впиваюсь взглядом в столь дорогое мне лицо. Твои губы, такие аккуратные, такие правильные, столь соблазнительные для меня. По твоим нежным щекам катятся слёзы, они словно утренняя роса. Глаза. Какие же у тебя великолепные глаза — голубые, почти синие. Как часто я утопала в твоих глазах. Ты смаргиваешь слёзы, и они остаются на твоих ресницах, за один их взмах я всегда готова была сделать что-нибудь безумное.

С надеждой и радостью ты смотришь на меня и наконец, произносишь:

— Рос.

Через силу я слабо улыбаюсь.

— Жива. Я думала... Я так боялась, — произносишь ты, и слёзы снова появляются на твоих глазах.
— Жива, — отвечаю я, а в мозгу проскальзывает страшная мысль: «Но надолго ли?»

Ты придвигаешься ко мне, осторожно рукой приподнимаешь мою голову. Сдёргиваешь с другой руки перчатку и кладёшь свою ладонь мне на щеку. Становится так тепло и хорошо. По телу проходит волна теплоты. Это придаёт мне немного сил.

— Лис, я ранена?
— Да, — ты переводишь взгляд на моё тело, и в твоих глазах отражается ужас.

Чуть приподнимаю голову и осматриваю себя. Весь доспех на груди испещрён многочисленными царапинами. Смотрю ниже. Живот. «Это мой живот?» — врывается в сознание мысленный крик.

Всё залито кровью, из нескольких глубоких разрывов кровь продолжает течь, стекает на землю, пачкает молодую весеннюю траву.

— Не смотри туда. Слышишь, Лис? Не смотри туда, смотри на моё лицо, — говорю я.

Ты смотришь мне в глаза. Ты начинаешь понимать... твой страх, я буквально всем своим существом ощущаю твой страх.

— Нет. Нет, пожалуйста, нет, — просишь ты.
— Всё нормально, — отвечаю я.

Какая отвратительная ложь.

— Рос, не надо. Не надо, не умирай.
— Лис, пожалуйста, успокойся, не плачь. Всё хорошо. Пожалуйста, ради меня. Мне будет спокойней, если ты не будешь за меня бояться.

Конечно, это бесполезно, чтобы я тебе ни говорила, это всё бесполезно. Я умираю, и мы обе это знаем.

— Рос, пожалуйста...
— Тссс. Всё будет хорошо. Мы рядом, мы вместе, что может случиться?

Говорить становится всё тяжелее и тяжелее. Начинаю замерзать. Холод буквально частичку за частичкой захватывает меня.

— Лис, прошу, обними меня.

Ты прижимаешься ко мне. Чувствую, как ты сжимаешь мои доспехи. Даже через них я ощущаю твоё тепло. Когда твоя щека касается моей, ты словно обжигаешь меня.

— Спасибо, спасибо, Лис, — шепчу я.

Проходит ещё несколько минут. Ты становишься ещё теплее. Или просто я уже начинаю коченеть?

— Рос. Ты ведь выживешь, да? Ты не оставишь меня? — твой голос дрожит.
— Поцелуй меня, — прошу я вместо того, чтобы отвечать.

Чувствую твои губы на своих губах. Такие мягкие, нежные.

Зачёрпываю ещё немного сил. Обнимаю тебя.

Начинает не хватать воздуха. Приходится прервать поцелуй.

— Ты ведь правда не оставишь меня? Мы ведь всегда будем вместе? Помнишь? Ты обещала мне, — с какой-то еле заметной детской обидой говоришь ты.
— Ли... — изо рта вырывается струйка крови. Проклятье.

Говорить уже нет сил. Очень холодно. Кажется, это конец.

Откидываюсь назад.

— Не умирай! Я позову целителей!

Нет, уже слишком поздно, с такими ранами не справиться даже самому искусному целителю.
Жаль, что тебе придётся увидеть мою смерть.
Небо начинает становиться ближе, свет слепит.

— Рос!!! — доносится до меня твой крик, но слабо слабо, словно ты отдаляешься от меня.

Небо уже совсем близко.

Прости Лис, я не хотела, я подвела тебя, не сдержала обещания. Прости меня. И помни.

— Я люблю тебя, — шепчу я.

Свет обволакивает меня...


* * *


— Рос! Рос! Рос! — пытаюсь докричаться до тебя, вернуть обратно.

Бесполезно.

— Нет! — мой крик разлетается над опустевшим полем боя.

Падаю на тебя. Слёзы неудержимым потоком текут из моих глаз.

Всё кончено.

На глаза попадается твой кинжал. Это я тебе его подарила. Ты никогда не пользовалась им. Хранила, всегда носила при себе.

Знаю. Знаю, что нужно делать.

Хватаю кинжал. Резким движением вытаскиваю его из ножен. Слёзы перестают течь. Приходит мрачная решимость.

Не позволю тебе нарушить обещание. Мы всегда будем вместе.

Вытягиваю руки с сжатым в них кинжалом перед собой.

В сердце. Бить в сердце. Доспех не помеха, он бессилен против этого зачарованного кинжала.

Удар.

Небо начинает приближаться. Я иду к тебе, любимая...


* * *


Минуло больше тысячи лет, но и поныне стоит замок Руны, и так же владеет им клан Бессмертные, и поныне лежит возле моста огромный камень, на котором высечено: «Здесь прервалась жизнь великой дуалистки Рос и её спутницы Лис, вечная им память, почёт и уважение».

А в городе установлен памятник, и стоит гордая дуалистка Рос, сжимая в руках свои клинки, а рядом с ней, положа ей на плечо руку, Лис. И всегда возле памятника лежат свежие цветы.

И жители рассказывают историю о том как защищала замок дуалистка Рос, как одна перебила больше сотни врагов, но и сама пала в неравной битве, и всегда с особым благоговением говорят они о том как её спутница Лис искала и пыталась спасти свою любимую, и как, поняв, что не сможет ничего сделать, решила идти до конца, не страшась смерти. И верят жители в то, что сами души погибших хранят их город и замок от врагов.

Я иду из магазина. Руки заняты пакетами, с продуктами, купленными по врученному тобой списку. Сначала я всячески отнекивалась, возмущалась, но, встретив взгляд твоих карих, по лисьему прищуренных глаз, поняла, что сопротивление бесполезно.
Подойдя к двери подъезда, ставлю на землю один из пакетов и касаюсь кнопки домофона. У меня есть ключи, но лезть за ними в карман по обыкновению лень. Пара трелей, и из динамика слышится твой голос:
— Кто там?
— Саша, это я.
— Саша — это я! — как обычно отвечаешь ты, нажимая на кнопку открывающую дверь. Подхватив пакет, я, переступая через две ступеньки, поднимаюсь на второй этаж и, вытерев ноги о лежащий перед дверью коврик, вхожу в квартиру, щелчком замка оповещая о своём приходе. Ты выходишь из кухни. На тебе короткие джинсовые шорты и любимая, уже застиранная футболка, сверху повязан фартук, изображающий женское тело в купальнике. Я, как обычно, ощущаю сильное сердцебиение при виде тебя. Я люблю тебя так, что когда ты рядом, мне больно дышать. Я никогда не замечала за собой мазохистских наклонностей, но от этого ощущения получаю особое удовольствие, удовлетворение. Я знаю, что жива, я знаю, что люблю.
— Ноги вытерла? — говоришь ты, выуживая из пакетов нужные в данный момент продукты, всем своим видом говоря, что нести остальное уступаешь мне.
— Конечно, — я разуваюсь и, подхватив пакеты, иду следом за тобой на кухню. Ты уже колдуешь у плиты, наполняя помещение аппетитными запахами. Я загружаю покупки в холодильник.
— Жень?.. — произносишь ты, по обыкновению растягивая букву «е».
— А? — я уже сворачиваю пакеты и кладу их в ящик стола.
— Я тут подумала... Мы вместе уже полгода, а ты ещё ни разу не сказала мне «я тебя люблю».
Я вздрагиваю. Сажусь на стул и делаю вид, что ничего не услышала. «Нет, только не это...» — в голове хаотично носятся мысли.
— Ты ни разу не сказала мне этого.
— Если часто без дела произносить подобные слова, они теряют своё истинное значение и становятся обыденными как, например, «привет», — отвечаю я, уходя от ответа.
— Ни разу, — подчёркиваешь ты.
«Знаю...» — тяжёлый вздох. На сердце неспокойно. «Пожалуйста, не надо». На самом деле, моему молчанию есть объяснение. На меня словно наложено проклятие. Мне нельзя произносить это предложение. Эти три слова, делающие счастливыми любимого человека. Возможно, это прозвучит смешно, но это правда. Все мои предыдущие отношения заканчивались именно после этой фразы. Не знаю почему. Стоит им сорваться с моих губ, и меня словно окружает стеной. Как отрезает. Не чувствую. Ничего не чувствую. Всё куда-то уходит, остаётся лишь пустота. Не хочу. Не хочу тебя потерять.
Ты отходишь от плиты и, оседлав стул, смотришь мне в глаза. Я ощущаю практически благоговейный трепет. «Я так сильно люблю тебя, что, когда ты рядом, мне больно дышать». Карие лисьи глаза.
— Если ты мне не скажешь этого, я от тебя уйду, — говоришь ты, упрямо сложив руки на груди. В глазах азарт — ты решила, что это игра, из которой ты обязана выйти победителем.
— Пожалуйста... — шёпот, почему-то не могу говорить иначе.
— Жень, ты меня удивляешь, всего три слова, неужели это так сложно? — ты приподнимаешь левую бровь.
— Я...
«Нет, замолчи, не говори ничего больше, ты знаешь, чем это закончится», — вопит внутренний голос, пульсируя слабой болью в левом виске. Я смотрю в её глаза. Для неё не существует слова «нет».
— Люблю... — голос дрожит. Мне страшно. Я не хочу.
— Давай, ещё немного, — она усмехается, для неё это шутка.
— Тебя... — еле слышно произношу я.
— А теперь целиком, — внимательный взгляд карих лисьих глаз. Она не чувствует мои мучения.
— Я люблю тебя...
— Я тоже тебя люблю, Жень, — ты счастливо улыбаешься. Ты добилась своего. Победила. Ты встаёшь со стула и, подойдя ко мне, нежно целуешь в губы. Я чувствую дрожь. Агония умирающего зверя.
Ты возвращаешься к готовке, продолжая радостно улыбаться своим мыслям. Что-то изменилось. Чего-то не достаёт. Я ищу причину. «Что? Что не так?» — закусываю губу. Я поняла. По щеке скатывается слеза. Вдох полной грудью. Дышать больше не больно.


Справочник.

Deface (англ. deface — уродовать, искажать) — тип хакерской атаки, при которой главная (или другая важная) страница веб-сайта заменяется на другую — как правило, вызывающего вида (реклама, предупреждение, угроза…). Зачастую доступ ко всему остальному сайту блокируется, или же прежнее содержимое сайта вовсе удаляется.

Некоторые взломщики делают deface сайта для получения признания в хакерских кругах, повышения своей известности или для того, чтобы указать администратору сайта на уязвимость.

Комментарий.

Стилистика текста неплохая, особенно для первой опубликованной работы, а вот сюжет основан на довольно странной проблеме.
Мне интересно, откуда такое может браться? Есть люди, которые считают, что любовь может существовать только как постоянный трепет, страсть, "горение". Может ли в данном случае признание являться психологической проблемой, неким барьером? И во что превращается любовь, если этот барьер пересечь? Что это - страх перед обыденностью, боязнь превратить любовь в банальный набор привычек, действий и слов?



Почётный лайфхакерМеня часто спрашивают, какие инструменты я использую для ведения списков дел: традиционный бумажный блокнот, или же какие-то электронные варианты. Скажу сразу, бумажные решения не по мне — слишком уж много дополнительных заманчивых возможностей даёт компьютер. Ещё больше возможностей даёт сеть. По-моему, список дел обязательно должен храниться на сервере (как это теперь модно говорить, «в облаках»). Как, впрочем, и любая другая важная информация. Тогда и потеря ноутбука не страшна. Да и необязательно этот самый ноутбук везде с собой таскать: можно работать с одним и тем же общим списком и с телефона, и с планшета, и со стационарной рабочей станции.



Читать дальше



Производственный



За что я люблю Toodledo
Вот некоторые последние поменяю в редакторе чтобы не позориться, а прочие старые - фиг с ними. Мне за них еще должны за моральный ущерб козлы, что это сделали. Я вам говорила как ненавижу хакеров? А они ко мне так и липнут...

Месяц

April 2015
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Пометки

Читать меня

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com